website templates free download


Право как особая, связанная с развитием и функционированием властных институтов регулятивная форма культуры сопровождает развитие человечества достаточно давно. Само возникновение права так или иначе связано с эволюцией, а точнее — деформацией иных регулятивно-культурных форм и, прежде всего, морали, обычая, традиции, религиозных канонов и др.

На определенном историческом этапе развития разных народов, этносов, наций последние в силу действия разных факторов просто утрачивают свой активный регулятивно-охранительный ресурс и уже не могут в полной мере обеспечить упорядочивание всё более и более усложняющихся общественных отношений. «Историческое право родилось в смутном историческом потоке событий, в борьбе искаженных, злых и нечистых интересов», — заметил Н.Н. Алексеев1 . Именно в рамках этого процесса и начинается эпоха юридических форм: ранее «неюридические» социальные связи теперь переводятся в правовую сферу и уже «живут» по иным принципам.

интернет

Ясно, что параллельно с этим достаточно большая часть таких общественных отношений «огосударствляются», так как право (несмотря на разного рода естественно-правовые подходы к его сущности) — инструмент государственной власти, способ ее проведения (диктатора, властных элит или всего народа) и обеспечения ее воли. В этом контексте, например, совершенно ясно, почему сторонники разных анархистских идей говорили не только об объективном характере «отмирания» государственной машины, но и об уходе права и закона из мира человеческого бытия (можно вспомнить, например, дискуссии о праве и законе в ранний период существования Советского Социалистического государства в России, когда Е.Б. Пашуканис, П.И. Стучка и ряд иных правоведов утверждали, что вместе с отмиранием буржуазного права и государства «юридический момент в отношении людей» неизбежно исчезнет, «социалистическая революция берет курс на свертывание правовой формы»). Однако право — социальный фактор, при разных политических трансформациях, экономических метаморфозах оно всегда сохраняет свое логическое содержание («применение равного масштаба к неравным людям»), приобретая отличающиеся внешние характеристики.

Между разными типами правопонимания различие состоит в определении первичных источников права — Бог (теологическая теория права), народный дух (историческая школа права), воля законодателя (юридический позитивизм), судебные правоотношения (социологическая юриспруденция) и др. Понимание же предмета правового регулирования и, соответственно, основных признаков права, раскрывающих его социально-регулятивную и охранительную природу, в целом остается одинаковым. «За искусственной установленностью положительного права социолог открывает некоторую социальную необходимость. Постижение этой необходимости приводит к познанию некоторой истинной реальности права, которая есть не что иное, как реальность социальной жизни… наука о праве теряет свою условность, перестает быть наукой о юридическом словоупотреблении, наукой номинальной… становится наукой о действительных фактах»2 . В этом плане и само «право является одной из функций общественной жизни и обладает социально обусловленным характером»3 . Однако эта в полной мере органичная для права «социальная привязка» традиционно имела несколько важных для заявленной темы «прочтений»:

 активная организующая роль права в жизни социума: правотворческая и правореализационная динамика;

 само по себе право не создает, а только регулирует, охраняет, стабилизирует сложившиеся в силу действия иных факторов общественные отношения, т.е. в правовой сфере не может быть применен принцип «опережающего развития» (некий принципиальный «правовой контур» создается как юридическая модель до появления соответствующих ей общественных отношений), в противном случае в юридической науке следует признать возможность построения предметной области «юридической футурологии», о возможности создания и развития которой, правда, уже стали упоминать в последние годы некоторые и зарубежные, и российские правоведы;

 общим предметом правового регулирования является совокупность фактических отношений между людьми и их организациями (субъектами права и правовых отношений), направленных на достижение и обеспечение своих интересов через реализацию правил должного и возможного поведения, обеспеченных в необходимых случаях силой государственного принуждения.

Этот общий предмет дифференцируется, т.е. получает отраслевую привязку, порождая широкий круг социальных отношений, объективно нуждающихся в правовом регулировании: властно-управленческих, трудовых, семейных, земельных, жилищных и др. В свете соприкосновения права и продуктов развития робототехники (этот процесс неизбежен) даже в первом приближении возникает несколько вопросов: 1) право как социальный феномен, очевидно, сохраняет свою регулятивноорганизующую роль, соответствующую правотворческую и правореализационную динамику, т.е. значение права в новых видах общественных отношений («человек — робот», «корпорация — робот», а в дальнейшем, возможно, и «робот-робот»), скорее всего, будет велико; 2) в контексте возникновения новых социальных реалий (роботизации общества) общий предмет правового регулирования должен быть, несомненно, пересмотрен и, вероятно, расширен за счет включения в него кроме собственно физических и юридических лиц еще и постоянно совершенствующихся роботизированных конструкций, которые, в свою очередь, должны быть наделены статусом физических лиц или какимлибо новым, еще отсутствующим в современном отечественном и зарубежном законодательстве, статусом (предмет юридической футурологии).

Так, коренным образом должна быть пересмотрена теория субъектов права и субъектов правоотношений (концепция правосубъектности), изменены подходы к правоспособности и дееспособности лиц, а значит, и содержание наследственных правовых отношений, институт семьи и брака и т.д. 3) соответствующим образом должна быть пересмотрена теория юридических норм, особенно в части их соотношения с техническими регуляторами, а также в рамках определения юридико-технических норм. В явно еще немногочисленной литературе, посвященной исследованию юридического измерения робототехники и искусственного интеллекта, чаще всего обращают внимания на два основных аспекта этой проблемы:  использование робототехники и, соответственно, искусственного интеллекта в юридической практике, судебном процессе для их совершенствования, повышения качества «юридического продукта» в правотворческой и правоприменительной сфере. Это инструментальный подход, который хотя и требует законодательного регулирования, но, разумеется, не предполагает радикального пересмотра содержания базовых юридических категорий, норм, институтов и способов правового регулирования общественных отношений.

Законодательное регулирование здесь, конечно, объективно необходимо, причем создание нормативно-правового акта (НПА) в сфере робототехники должно следовать принципу предосторожности, который представляет своего рода «презумпцию вины»: новые изобретения должны быть ограничены или даже вовсе запрещены до тех пор, «пока их разработчики не смогут доказать, что они не причинят ущерб лицам, группам, определенным субъектам, культурному пространству и экологии, не станут противоречить различным существующим законам, нормам или традициям»4 . Такой, по сути своей, консервативный взгляд на механизм правового регулирования робототехники просто необходим в плане понижения социальной и технологической рискогенности.

Выгоды искусственного интеллекта не могут быть поставлены выше безопасности общества, в этой связи представляется важным решение не только собственно юридических проблем, но и целого ряда вопросов нравственно-этического характера (для отечественного социально-правового пространства, национальной правовой ментальности этот момент вообще имеет огромное значение). Заметим, что не только частная жизнь граждан, но и публично-правовая сфера может находиться под угрозой законодательно не ограниченной экспансии искусственного интеллекта и робототехники;  менее отражен в современной литературе, тем более в юридических научных источниках, вопрос о глобальной опасности бурно развивающегося искусственного «сверхразума».

Речь идет о признании абсолютного преимущества сверхмощного искусственного интеллекта и его носителей, на основании чего делается вывод о реальной возможности выхода роботов из-под контроля человечества, что приведет к экзистенциальной катастрофе, крушению цивилизации. Такой аспект даже для предметной области «юридической футурологии» представляется весьма «экзотическим», пока лишенным какой-либо научной основы (так, вряд ли юристы, носители современного правового сознания и правового мышления, будут серьезно обсуждать замену «живого судьи» на искусственный судейский «супер-разум», абсолютно рациональный, но, естественно, напрочь лишенный эмоционально-нравственных основ — «чистый правовой разум»). В настоящее время он рассматривается, конечно, за рамками правовой науки, в источниках (часто зарубежных) иного плана5 .

Однако специфику правового регулирования взаимодействия человека и робота в стратегическом (положительном и отрицательном) плане необходимо уже всесторонне осмысливать, так как допущения браков с роботами («всё, что не запрещено, то разрешено»), заключения с последними трудовых отношений, другие формы праворегулируемых связей, имеющие место в ряде передовых в технологическом отношении государствах, обусловливают такого рода исследования, стимулируют поиск ответов на многие, собственно, юридические и нравственно-правовые вопросы.

Список литературы 1. Алексеев Н.Н. Основы философии права. — СПб., 1999. — С. 222–223. 2. Бостром Н. Искусственный интеллект: Этапы, Угрозы, Стратегии. — М., 2016. 3. Морхат П.М. Право и искусственный интеллект. — М., 2018. — С. 138.

Мордовцев А.Ю.


Метки: ,


Мы очень признательны Вам за комментарии. Спасибо!

Комментарии для сайта Cackle

ПОДПИСАТЬСЯ

Ежемесячные обновления и бесплатные ресурсы.